27.01.2018 18:33

Стихи фронтового поэта и рассказ о нём его дочери

Мои родители – коренные ленинградцы. Отец родился во Дворце Белосельских – Белозерских у Аничкова моста в 1921 году, тогда там был Куйбышевский райком партии. Семья – дедушка, бабушка,  и мой отец с младшим братом жили на Литейном пр. дом 60. Мой дедушка, чистокровный немец с немецкой фамилией, был инженером и профсоюзным работником и несколько лет работал на строительстве металлургического комбината в Магнитогорске, который  в народе назывался Магнитка. Был соратником А.П. Завенягина. В Магнитогорске были суровые условия жизни, это Сибирь. И уже, видимо тогда, закалился характер отца и моего дяди. По возвращении в Ленинград,  его довоенная  юность была беззаботной, о чём отец пишет в своих, уже военных стихах:

 

   Чудесный мир! Он многим так казался!

   Кто в детстве шуткой упивался,

   Мы в ранней юности порой,

   Заботам внемлем с отвращеньем,

   Живём, как в сказке иль во сне,

   По осени скучаем, влюбляясь по весне

   Родители, друзья

   Заботу проявляя,

   Не смеют отказать ни в чём,

   Желанья наши выполняют,

   Не споря, сколько и почём!

 

После школы, уже в Ленинграде, отец пошёл на шофёрские курсы, что во многом и определило его дальнейшую судьбу.  Некоторое время, после курсов, отец работал водителем грузовика, ему нравилось шоферить.

 

   Вот с увлеченьем я сижу,

   За рычагами руль держу,

   Вперёд смотрю через стекло,

   Чтоб пассажиров не трясло,

 Зеваку-пешехода, чтоб не занесло,

   Под авто быстрое моё.

   А к перекрёстку подъезжая,

   И угол правый огибая,

   Глазами знаки я ищу,

   Боюсь ошибок, трепещу,

   Перед инструктором моим,

   Простым, и строгим, и седым.

 

И вот  22 июня 1941 год. Девятнадцатилетний, беззаботный, красивый молодой человек уже в первые дни войны направился добровольцем в военкомат и был определён в механизированный батальон. Первые дни войны потрясли людей своей жестокостью и отец, добрый, интеллигентный юноша пишет о Гитлере:

 

Он возомнил себя персоной,

Достойною вселенной управлять,

Казнить, душить и отравлять,

Толпу арийцев забавлять,

Страданиями невинных жертв.

Война! Ты слава сильных!

И победителя не судит осуждённый!

Удел, достойный всех рабов!

Так думал славой ослеплённый,

Создатель армии воров...

Лелея план больших надежд,

Достойный выходец невежд,

План Барбаросса начертал,

Славянству гибель предсказал,

Всё точно взвесил, рассчитал,

И на восток перстами указал!

И на рассвете грянул гром!

С небес на города, и сёла бойкие, леса,

Словно тьмы ужасной ток,

Превратился в бури рок!

Люди враз зашевелились,

Ветром буйным закружились,

Всюду проводы, прощанья, поцелуи, обещанья,

И Победы предвещанье!

Так кичливый людоед

Мановением руки двинул с запада полки!

Полки постыдного разврата

Безумства факела и смрада, потеха и солдат отрада,

В крови, рождённая у них жестокостью надменною самцов,

Затмила подлостью подлейших подлецов!

Вот он, не в меру прыткий фриц,

За танками бренчащею лавиной,

Терзая, потешается над славной Украиной,

И где бы не прошёл жестокий враг,

Там всюду кровь, огонь и ад!

Пожар затмил свободный край...

Ещё недавно песни лились,

Полей богатых золотились,

Хлеба колхозного труда!

И так везде... в тревоге, в суете,

Без сна промчалась вечность,

Мы в ярости вели ариергардные бои!

 

Как я помню из его рассказов, одно из первых заданий для механизированной колонны лета-осени  1941 года было – эвакуация ценностей из дворцов Гатчины. Было организовано две колонны машин, одна направлялась     по дороге, а другая ехала по шпалам железнодорожного полотна. Первая колонна была разбита врагом, вторая  колонна, в которой двигался отец, благополучно добралась до Ленинграда. Помню, с какой любовью отец рассказывал про свою полуторку. Для шофёра на войне машину всегда надо было содержать в боевой готовности. Военное  время двигалось к зиме.  В Ленинграде, начавшаяся ещё с сентября блокада, к зиме взяла людей в страшный кулак голода:

 

Блокадных дней суровая зима,

Вступила уж в свои права,

Когтями впился непокорный холод,

Кругом сугробы, лёд да голод.

Была та жуткая пора, когда у булочной с утра,

Стоял измученный и сонный, народ борьбою закалённый,

И получал 125 блокадных грамм.

И грелка, и брюки, и ватник недолго хранили тепло,

А вьюга сухая и злая металась, народ замело...

Иные у стенки стояли, другие держались за них,

А третьи носы оттирали, морозец в то время был лих...

Им дорого хлеб доставался, он полностью был таковым,

Не даром, народ назывался бойцом, храбрецом, фронтовым!

Но страшно ведь было не это, не очередь страшна – поверь,

Страшнее – отсутствие хлеба, страшнее – голодная смерть...

А были такие ведь дни, они словно волком вгрызались,

Губили не сотню они. И помнится мне, как бывало,

По коже мороз и сейчас,

Приходит распухшая мама:

«Без хлеба оставили нас».

 

А воду жители Куйбышевского района (сейчас это Центральный район) брали на Фонтанке, у Аничкова моста, спускаясь к лункам по льду реки.

 

Аничков мост известен всем,

Фонтанка – робкая река, там омывала берега.

И знаменитый Клодт коней сваял!

Их буйный и свободный бег был укрощён,

И человек с тех пор взирал, гордился славою своей,

Он укрощать любил коней!

Но тут война, коней убрали, их нужно было сохранить,

Затем, чтобы живым вручить.

Оставив мост же без коней, он не остался без друзей!

В то время трудно было жить,

И под обстрелом на Фонтанку ещё труднее по воду ходить.

И каждый раз, сползая по льду,

Кастрюльку с санками держа, народ на мост смотрел не зря,

В душе он думал волевой, пройдёт пора и миг  другой,

Воздвигнут вновь лихих коней во славу русских сыновей!

 

И даже на суровой войне время, времечко бежит, время катится, как любили говорить солдатики. Начали строительство дороги по льду Ладоги – ладожскую трассу и отца направили шофёром на Дорогу жизни. Так рассказывал отец про то время. Жили в землянках, подъём в четыре-пять утра, старшина входил, зычно возвещал о подъёме, кто не вскакивал, тех поднимали и в снег, просыпались очень быстро. Кружка кипятка и немного хлеба, и на полуторку. Отец сначала перевозил на своей машине топливо, позже возил и людей. Дверей в машине не было, чтобы можно было выскочить во время обстрелов. Вечером часто давали кружку спирта и банку американской тушёнки на несколько человек.

 

Может быть, в другое время мысль будет поскромнее,

А теперь страна в огне, точны, быстры мысли на войне!

Город окружен врагами, сердце немеркнущих дней!

Ты, ведь стоявший веками, будешь стоять и теперь?

Сталинским твёрдым решением, Жданова твёрдой рукой,

Плыла за атакой атака, и лёд превращался в огонь!

Так создали Жизни дорогу, и к жизни она привела,

Бомбили, топили, стреляли, но в жизни дорога одна!

Марье-село на Ладоге дало приют бойцам,

Их легендарной технике, шофёрам-храбрецам...

Запорошены тропы снегом, поле белое лежит кругом,

Землянки копаются молча и с шумом заселяются потом!

Так лагерь построили быстро, и глазом моргнуть не успев,

Команды идут из штаба и повторяются нараспев...

И словно из улья пчелиного, разрывая пушистый снег,

Идут машины на озеро, идут, ускоряя свой бег!

А вот, наконец, и оно, стратегия наших дней!

Сталью прорубленное окно, мыслью горящих ночей!

Ветер свистит в обшивке машины, снежной пеленой слепит глаза,

Словно скатертью катятся шины и не нужны тормоза!

Вот он простор величавый, вот он асфальт ледовой,

Правильной цепью машины груз свой везут фронтовой!

 

Была у отца и незабываемая фронтовая дружба, о которой он вспоминал потом все мирные годы.

Глаза с дерзинкой, взгляд лукавый, тебя узнал я лишь тогда, когда стряслась со мной беда!

Это отец писал о своём  боевом друге, потомственном балтийском матросе-подводнике, которого «списали» в пехоту,  Саше Важнове. Их было много, балтийских морячков, которые попадали в пехоту, потом снова на военные корабли.

 

В разведке неустанно, в тельняшках, в безкозырках набекрень,

В атаку грозную шагали и фрицы были им мегрень...

 

Потом был и штрафной батальон за утрату боевого оружия, которым у шоферов была полуторка. Машину отец потерял во время бомбёжки и её уже было не восстановить. Казалось бы, не его вина, но в военное время всё было по-другому. И ответил за потерю машины в штрафбате, шёл в атаку в первых рядах наступления и искупил вину кровью. То было его первое ранение в руку.  Потом отец был подносчиком горячей пищи на передовую. Два бойца, если один погибает, то обязан подвезти пищу второй, впрягались в тележку или санки и тащили её, передвигаясь по-пластунски, как правило, под  вражеским обстрелом. Были и курьёзы, когда пуля попадала в емкость с жидкостью, а там бывал и спирт. Все горячие точки обороны Ленинграда, как сейчас называют наиболее опасные участки человеческих переделов и беспределов, прошёл отец. Это бои за Красный Бор,  Синявинские болота, где они строили, стоя зимой по пояс в воде, переход из фашин-поваленного леса, для прохода танков.   23 февраля 1944 года отец подорвался на мине и истекая кровью   лежал на минном поле. Восемнадцатилетняя медсестра вытащила его с поля, рискуя собой.



Лишения, голод, непогода-всё это я переносил,

И под конец войны, на вражью мину угодил,

И про себя подумал я, ноге моей конец, друзья...

Врачи сказали тоже «да», безногим будешь, не беда...

Но у людей просить не надо сожаления,

Лишь хочется немного уважения!

И вот госпиталь:

Люблю палату шумную, порой неугомонную,

И буйный пляс под звонкие хлопки,

Весёлых песен мастера и колкие смешки,

Там не было и тени от тоски!

А вот и он, знакомый всем палатам, доктор Соломон.

В сопровождении смешавшейся сестрицы,

Меняет выражение лица, как «чеховский Хамелеон»,

С одними посмеётся, другому сделает лицо, хитрей, чем у лисицы,

И скажет, как бывало, он:

Эвакуации друзья-больные, не знаете закон!

Своим неподчинением ломаете вы спицы у медицинской колесницы.

 

Отец называл себя – рядовой с передовой! И гордился этим.  После госпиталя, уже на протезе, с палочкой, пошёл учиться в юридическую школу на Литейном проспекте. Молодого юриста направили работать помощником прокурора в город Красный, Смоленской области. Когда я спрашивала его, почему он уехал и оставил эту работу, он отвечал: как я мог осудить старуху по 58-й статье, у которой было четверо внуков, за то, что она собирала колоски на колхозном поле после уборки зерна, чтобы накормить детей, а сын и невестка погибли в войну, будучи партизанами. Отец, пройдя страшную войну, оставался гуманистом и в мирное время. Война с фашизмом рождает в людях гуманизм. Отец восхищался своим  поколением воинов-освободителей:

Отчизны славные сыны, не вашей доблестью ль озарены

Победных маршей длинная дорога!

Стальная гвардия прославленных полков,

Войдёт в историю далёкую веков!

Их слава будет жить, векам не покоряясь!

И человечество оценит, отдаляясь,

От времени войны:

Горящий пламень и гранит!

Лишь с этим нас оно сравнит!

 

--

Наталья Морозова

К другим событиям